я

Нахулиганила

У Луизы на окне растет гороховый стручок,
У Луизы на окне растет гороховый стручок,
Полицейские поймали, посадили под замок,
А он сбежал и оклемался, даже выпустил стручок.

У Луизы на диванах распускаются коты,
Цветут хвостами и ушами небывалой красоты,
А кто из них с какой планеты, шут их к чёрту разберет,
И не по каждому понятно, игуана или кот.

У Луизы на столе живет немыслимый пирог,
Внутри малина, земляника и ноктюрны в стиле рок,
А джаз-баллада из подвала утром пущена в рагу,
Но враг случайно изошел на чернослив и курагу.

У Луизы во дворе неимоверная херня,
Во дворе стоят четыре узнаваемых коня,
Ворон клювом роет небо, ищет в небе невермор,
Ни до чего не доклевался, но старался до сих пор.

А у Луизы этот ворон не отыщет ни буя,
А у нее горох по полу и котовья чешуя,
А если кони постучатся, не откроет им никто,
Куда полезли с конским рылом в перепачканных пальто.

А полицейские слоняются слонами по двору,
Они доели на троих и пистолет, и кобуру,
И ловят ворона по небу, неверморья его мать,
Полицейским тоже надо хоть кого-нибудь поймать.
я

А сюда-то я этот стишок и забыла принести!

Ходит и ходит, вот не сидится дома,
нельзя, говорит, покамест идти назад,
спрашивает знакомых и незнакомых:
где, говорит, получить награду за Сталинград,
где, говорит, забрать медаль и бумагу,
положены, говорит, за боевую отвагу,
по радио объявили, всем собираются дать,
не мог же я опоздать.

Обегала весь район,
поймала у военкомата:
ты чего, говорит, несешь,
ты ж не дошел туда-то,
ты в сорок предыдущем году комиссован с Кавказа,
с тех пор и не видишь левым-то глазом,
а медаль и бумаги в тумбочке, в бумагах-то всё написано,
домой иди, жара-то под сорок,
куда без шляпы-то лысому.

И идет за ней — от светофора до светофора,
просит так просит, чего, говорит, перечить-то стану,
а в правом глазу — кипящий, блестящий город,
золотые розы, серебряные фонтаны
домой-то идти, говорит, недолго
хорошо, говорит, не успел далеко загулять,
а в левом — своя отвага, чужая Волга,
общая Родина-мать.
я

Из дневника главного чародея

...кажется, к "Песенке бывшего маршала" таки появилось продолжение. И, кажется, это таки будет пачечка текстов про падение одного неважно какого королевства.

Встал, отряхнул прицепившийся сон,
Выпил на завтрак вишневого сока.
В город неспешно входил легион —
Очень масштабно смотрелось из окон.

Рушились разом десятки святынь.
Тихо шептались в саду хризантемы.
Ученики повторяли латынь.
Вызвали демона. Сам себе демон.

Начал пророчить — погиб ваш народ,
Горе вам, смертным, и женам, и детям...
Чтобы не ныл, превратил в бутерброд.
Разницы, честно сказать, не заметил.

Где-то снаружи горела земля.
Жрали гражданских. Плевались костями.
Утром на плаху свели короля.
Ночью ко мне притащились с вестями.

Нового видел. Такой же, как тот.
Будет мешать — превращу в крокодила.
Мудрые учат: и это пройдет.
Время записывать, как проходило.
я

стишок

Не хотела землю опрокинуть,
Не ломилась с лёту и в века —
Тетя Зина пела про рябину
На районном конкурсе в ДК.

Невпопад вздыхала между строчек,
Попадала в ноты наугад,
Луч сиял на синеньком в цветочек,
Купленном на рынке год назад.

Микрофон похрипывал с тоскою,
Голосу помехами грозя,
А рябине к дубу за рекою
Было, как положено, нельзя.

Школьники старательно зевали,
Чинный местночтимый корифей
Выдавал грошовые медали
Тем, кто позитивней и наглей,

И тянулось время дальше, дальше,
Как всегда, ни сердцу, ни уму,
Только на галёрке чей-то мальчик
Плакал, сам не зная, почему.
вот такая я жаба!!

Они не утонули

Уронила Таня в речку: мыло, шило, свечку, гречку, гвоздь из старого забора, логотип Роскомнадзора, патриарха, казака, скальп соседа-мудака, два десятка скреп духовных, пару помыслов греховных, сто комментов из контакта, непроверенные факты, из фейсбука длинный срач и дырявый старый мяч. Следом канули на счастье представитель местной власти, три крымнаша, три намкрыша, хвост повесившейся мыши, семь болельщиков футбола, педагоги ближней школы, депутаты-паразиты, православный инквизитор, злые тетки со скамейки, пьяный дядька в телогрейке, толстый тролль и тощий тролль, контрафактный алкоголь, игроки в варкрафт и доту, гадкий менеджер с работы, доставучая реклама, Танин бывший вместе с мамой, тридцать восемь разных гуру, сайт блюстителей фигуры, — всё подряд летит с обрыва, но итог всему паршивый: сколь ты, Таня, ни хреначь, а потонет только мяч. Да и тот помрет без славы, потому что он дырявый.
я

Еще раз про Остров

И пусть только кто-нибудь скажет, что я неправа — скажите, пожалуйста, сами себе же наврете! От этой эпохи остались одни острова, и только попробуй их спутай теперь на зачете. Вот Халмир не спутает, чтоб его, местный герой, его даже преподша хвалит, проклятая стерва, а я-то по Пятой, ну, может, чуть-чуть по Шестой, я дуб деревянный по жизни в истории Первой! Вторая и Третья еще не такая тоска, конкретики больше, не где-то чего-то когда-то, а тут разобраться — как утром носки отыскать: сплошные неточные факты и спорные даты. Хоть сами решите, в какой оно выдалось год, потом удивляйтесь, что я это знаю некрепко... Вот тут еще ладно: причины ухода в Исход — по принципу внучки за бабку и дедки за репку. А сколько туда исходило, поди их пойми, в анналах по-разному пишут число и проценты. Сыны Феанаро: в природе не больше семи, а если шести, то запомнить, с какого момента... Без них, несомненно, провалится нафиг земля, и весь факультет безвозвратно потонет во мраке! На тройку-то хватит, пожалуй, того короля, а речи его забирайте зубрить на филфаке. Еще бы спросили, как звали у Тингола мать, когда у него ее не было сроду и нету, а Гилдор с четвертого курса зовет погулять, в киношку, в кафешку, во всякое прочее лето, и хочется мигом сорваться, забив на зачет, но вылететь стремно, останусь по глупости с носом, и что тот король умудрился построить еще, в билете стоит совершенно отдельным вопросом, а если не знать, то доцентша пошлет далеко, она не поймет, что не каждого с древностей штырит... ну эту-то крепость хотя бы запомнить легко — когда Минас Тирит, она и тогда Минас Тирит, и в целом попроще, чем весь Непокой и Исход, учить по сравнению с прочим, пожалуй, удобно: осада, падение, кстати, какой это год, и далее в «Лэйтиан», можно по тексту подробно. Вот с этим закончу, и можно вздремнуть до утра, часа на четыре — и снова учебная смена...

...опять, как всегда, тормошат: поднимайся, пора, а то без тебя уже некого ставить на стену! И даже не буркнуть спросонья «чего ты хотел», и думать (которые сутки?) совсем не об этом, а только о том, что хватило бы силы и стрел, о том, что отчаянно нужно дожить до рассвета, конечно же, сможем, мы все уже столько смогли, и сколько бы в этом огне ни рассыпалось прахом, а нам остается стоять — ради нашей земли, стоять до конца, до нездешнего черного страха, без чар и кошмаров попробуй иначе возьми, кого ни стальными клинками не взять, ни волками, кому в эту землю на месте ложиться костьми, кому оставаться, пока не обрушится камень...

...Обычный рассвет и обычнейший вид из окон, и наглое солнце встает без малейшего звука... Не Гилдору ж плакать в четыре утра в телефон, что я доучилась до слез, наваждений и глюков! Ну может, потом, только он всё равно оборжёт, и дурой, наверно, за дело вполне обругает, и времени нету трепаться, и завтра зачет, и и крепость за окнами — Страж, но не та, а другая. Да ну меня лесом, слова — это просто слова, бессмысленный страх и совсем ненаучная жалость: от этой эпохи остались одни острова.
Тол Морвен, Тол Химлинг...
Тол Сирион — нет, не осталось.
я

Баба Яга в тылу врага

Объявились в деревне ночью — разорвали деревню в клочья, старый дуб на дрова срубили, поломали жасминный куст. Ихний главный в избу вломился — как на месте не провалился, ишь, непрошеный поселился, ишь, вошел, говорит, во вкус! Всё подчистили, с каждой полки, ни коровы в хлеву, ни телки, — шур да шур по углам метелкой, прибираю нечистый дом. В доме пахнет недобрым духом, сытой ряхой, набитым брюхом, недоглоданной курьей ножкой, перегаром и табаком. Спозаранку гудит, собака, пьет со старостой-вурдалаком, шевелись, мол, кричит, старуха, пришибу, коль трудиться лень. Ишь придумал какую штучку — подавай, мол, к обеду внучку, дескать, нечего людоеду жрать курятину целый день! Вурдалак подпевает выпью: ты поешь, мол, а я, мол, выпью, подремли-ка ты, друг сердечный, отыщу ее — и сюда...
Захрапит людоед с похмелья — потихоньку сготовлю зелье, не почует он, не проснется, колдовская в котле вода. Не услышит, как брякну-стукну, да под койку поставлю ступу, а сама на метелку сяду — не угонятся до зари. А внизу как рванет, как ахнет, громыхнет, полыхнет, бабахнет, петухом вспетушится алым, только к вечеру догорит! Разбери, если хватит духа, где там ряха была, где брюхо, разлетелось по закоулкам, на-кось, выкуси, людоед!..
Старый леший мне друг до гроба, смотрит леший за лесом в оба, не сыскать вурдалаку внучки — с лесу выдачи, вишь ты, нет. А найдут упыря ребята, не уйти ему от расплаты, любит кровушку пить людскую — будет честный ему расчет: хорошо разрослась осина, кол получится острый, длинный...
Только жалко чуть-чуть жасмина. Возвращусь — посажу еще.
parmaite

Колыбельная

Как сидела старая у колыбели, колыбель качала да песенку пела, а на краю деревни халупы горели, и пошла б тушить, да дойти б не успела, а кабы и смогла добежать до колодца — завтра-послезавтра еще загорится, так что пой, старуха, покуда поется: спи-усни, малышка, пока еще спится, как не год, не два мыкать горюшко людям, как гореть лачугам не десять, не двадцать, вырастешь большая — войну не избудем, век ей вековать да еще задержаться, а ты ее не бойся, иди, куда надо, дом свой береги да бессмертную душу, будет тебе стадо — паси свое стадо, будет тебе голос — а ты его слушай, слушай да храни, не забудь эти речи, не сходи с дороги, служи свою службу, будет тебе меч — так держи его крепче, а будет тебе знамя — неси, куда нужно. Будет тебе имя, каким окрестили, будет тебе стремя коня боевого, будет тебе время, какое по силе, будет тебе пламя — не выбрать другого...
Как погасло пламя, халупа дотлела, да пролился дождик на поле, на крышу, а старуха люльку качала да пела, тихо она пела, никто не услышал: никого не бойся — трусливый боится, а под крылом у Господа смелые люди, спи, малышка Жанна, пока тебе спится, вырастешь большая, иди, куда любишь...
я

любви к просторам бСССР пост

По московской дороге леса, по луганской сады,
ни одна не подскажет, куда уезжать от беды,
ни одна не поведает миру, зачем ему мы,
только то, что леса по тверской и по тульской холмы,
так и едешь, а где-нибудь едет по следу беда,
по казанской дороге — трава и стальная вода,
а дорога длинна, а дорога чертовски длинна,
и не помнишь ни лица, ни данные им имена,
только утренний свет, только травы в рассветной росе,
а колеса шумят, а колеса щекочут шоссе,
или ритмом проворным дорожное шьют полотно,
а куда и откуда, им все совершенно равно,
и в Обводном канале вода, и в Кубани вода,
ни одна не расскажет, кого унесет и куда,
ни одна не придумает, что мне поделать со мной, —
где угодно волна говорит говорящим с волной,
что на севере мгла, и с востока надвинулась мгла,
и она позовет, только там я еще не была,
только мне не туда, мне пока еще есть что спасать —
по калужской дороге леса, по московской леса.